Если после нас не потоп, а потомки

 

Накануне пятилетнего юбилея аварии на Сибирском химическом комбинате (апрель 1993 г.) я узнал много интересного. Директор комбината Геннадий Хандорин открыл для меня, что никаких, оказывается, серьезных последствий у аварии нет, т.е. они, конечно, были, но, будучи короткоживущими, быстро «распались» («Томский Вестник»,11.02.98). А коли нет последствий, то как бы не было и самой аварии.

Заместитель министра атомной промышленности России Константин Куранов сообщил, что нападки на атомную энергетику в принципе аморальны («Томский Вестник», 24.02.98). Наверное, Куранов считает, что и вопросы задавать всесильному ведомству в принципе безнравственно.

Я открыл для себя, что Сибирский плутониевый комбинат, признанный в 1997 году «лидером российской экономики», в 1996 году получил приз Академии бизнеса США за экологическую безопасность и активную экспортную политику («Томский Вестник», 14.02.98).

Наш «лидер» действительно богат, прикупил в минувшем году Томский нефтехимический комбинат. Но вот как объяснить приз за экологическую безопасность, врученный комбинату, закачавшему полмиллиарда кюри жидких радиоактивных отходов  (ЖРО) под землю, заложив огромную мину замедленного действия? А на этой мине, между прочим, живут сибиряки. И вопросов не задают. А что толку задавать – Минатом все равно не отвечает, а если отвечает, то весьма своеобразно. Я, например, еще в 1995 году поинтересовался, куда девались 500 граммов плутония, загруженного в 15-й аппарат, который взорвался 6 апреля 1993 года. Сразу после взрыва специалисты комбината, видимо, сгоряча, пообещали подсчитать количество оставшегося плутония в остывшем аппарате и после этого сообщить, сколько же его вылетело на наши головы. Но поостыли они раньше, чем остыл аппарат, и замолчали на целых пять лет. И лишь 11 февраля сего года Г.Хандорин заявил в прессе, что выброса плутония и вовсе не было.

Другой вопрос, весьма интересующий томичей: как специалисты Минатома намерены удержать в недрах 40 миллионов кубометров ЖРО, те самые 500 миллионов кюри? Ведь гирогеологические системы – принципиально открытые системы, и, следовательно, рано или поздно радиоактивная грязь выйдет на поверхность. Конечно, если «после нас хоть потоп», заверения Минатома , что раньше чем через 600-1000 лет ничего никуда не прорвется, нас удовлетворят. А если после нас не потоп, а потомки? Не наплюют ли они на наши могилы?

В Томске есть геологи, которые утверждают, что геологическое строение района полигона захоронения, расположенного в самом борту Западно-Сибирской плиты на склоне Томского выступа,  не позволяет рассчитывать на надежную для ныне живущих  здесь людей консервацию радиоактивных отходов. Опасность усугубляется тем, что в непосредственной близости от полигона расположены артезианские водозаборы. Можно ли в этих условиях верить специалистам плутониевого комбината, уверяющих горожан, что полигон захоронения – национальное достояние России и никакой угрозы загрязнения водозаборов нет и быть не может в принципе?

И последнее. Специалисты Сибирского химического комбината уверяют, что подавляющая часть нуклидов (изотопов) оседает не далее 100-200 м от нагнетательных скважин. Но ведь это означает, что концентрация растворов в 100-метровой зоне будет безмерно возрастать, что грозит неизбежной самопроизвольной цепной реакцией. Как известно, нагнетательные скважины уже не раз сильно разогревались. Вот тебе и достояние…

 

 


 
 
 
 
 
  Copyright © Lioncom, 2010. All Rights Reserved